Я нашла тебя в снегу полумертвого от истощения.
Я несла тебя на руках и за всех людей просила прощение —

За то, что мать твою мы травили собаками.
Я о ней с тобой вместе ночами плакала.

Я делила с тобой поровну шмат мяса и глоток молока.
Ты скулил, лизал мне руки, покусывал слегка.

В ночь студеную я всегда тебе стелила рядом.
Мы, обнявшись, луну в облаках провожали взглядом.

Почти год… Ты окреп, возмужал, на щенка не похож —
Годовик, переярок, что в дом человеческий вхож.

Я любила тебя: крепость лап, клочья шерсти, глаз хищный разрез.
Ты меня? — Может быть… По звериному дико, тайком глядя в лес.

Я вздохнула, когда ты однажды махнул за порог
И смирилась. Так нужно. Ты — мой, но ты — все-таки волк.

И вот снова лощина в глуши и пронзительный вой.
Мне не страшно, я смело к тебе, обнимаю: ну здравствуй, родной!

И горбушку делю пополам, и тебе, так привычно, как другу.
Но ты — волк. И, как волк, в кровь кусаешь дающего руку…

И бросаешься в чащу, испуган, озлоблен и нелюдим —
Будто не было нас. Дикий волк — не волчонок, что не был моим.