Я сидел на своей кровати и смотрел на белый конверт из плотной дорогой бумаги. Название адвокатской канторы и британский адрес на конверте ни о чем мне не говорили.
Конверт проделал долгий путь, но все ещё хранил запах дорогого парфюма отправителя.
Интересный подарок на 18-й день рожденья. Да, совершеннолетие стукнуло позавчера. Мироновна и Никитична, как обычно, пытались создать праздник, но для меня дни рождения никогда не были праздниками. В этот день я всегда задавал себе вопрос: кто были мои родители? Точнее, этот вопрос включал в себя несколько не менее важных вопросов. Почему моя мать оставила меня? Если я был желанным ребенком, почему она отдала меня? А если нет — почему не прервала беременность? Ещё много разных «почему»… Банальное желание – знать, кто я. Его я загадывал, с тех пор, как я себя помню, задувая свечи на торте в компании таких же несчастных обитателей интерната.
Пока мне было известно немногое. Андрей Воронин, 18-ти лет, не красавчек и не урод, ученик Тобольского интерната для одаренных сирот, в прошлом. Многократный призер олимпиад по программированию и английскому среди школьников. Первое – по призванию и с легкостью, второе – с занудным упорством, по необходимости.
В это трудно поверить, но когда-то детей в школе учили «информатике». Сейчас не многие вспомнят, что это такое. В 2015 Министерство образования ввело в школьную программу целых 3 курса: с первого по пятый класс – «компьютерный пользователь», с шестого по девятый – «программы для бизнеса и безопасность», с девятого — по желанию факультатив «программирование». Год спустя интернат оборудовали старенькими компьютерами, Интернетом и молодым преподавателем из местного Политеха. Этот парень и заразил меня любовью к «железу».
Итак, я сидел на кровати и вертел письмо в руках. Мне исполнилось 18 два дня назад, и сегодня я должен был покинуть интернат. Все было готово, чтобы в Тобольске началось ещё одно жалкое бессмысленное существование. Вещи были уже собраны. Мои терпеливые воспитатели, сухая и поникшая, как летняя трава, Мироновна и плотная, пышущая сельским здоровьем Никитична, принесли торт и домашнюю курицу, будто старались накормить меня впрок, зная, что завтра меня выгонят. Я поблагодарил и отдал вкусности ребятам.
Небольшое пособие на устройство своей никчемной взрослой жизни я заработал неделю назад, взломав для москвичей новый Windows. Работу, а заодно и жилье, нашел еще в прошлом месяце. На место сторожа на лесопилке не претендовали даже пенсионеры: зарплата мизерная, работа за городом, сторожка на буржуйке с удобствами на улице, но мне нравилось: одиночество, природа и мобильный интернет – идеальное сочетание.
И вдруг это письмо.
«Должно быть это ошибка» — подумал я и снова перечитал свое имя и адрес на бланке английского поверенного семьи Мэрдок, господина Томсона. Странно, но все было правильно: Андрей Николаевич Воронин, дата рождения …. , проживающий по адресу…. Все совпадало. А фото на приложенном английском паспорте с многочисленными штампами Хитроу и Домодедово и вовсе не оставляло сомнений – это точно был я. Разумеется, я не получал этот документ да и в Лондоне никогда не был, но поработав пару дней над сайтом британской полиции, выяснил наверняка – паспорт, который я держал в руках, был настоящим. Сей факт заставил меня серьезно задуматься, во что же я вляпался. Я перебрал в памяти работу, что делал для иностранных заказчиков, но не смог вспомнить, чтобы ломал или писал что-то для британцев.
Вычурным тоном мистер Томсон приглашал меня на оглашение завещания, я должен был явиться в офис поверенного в Лондоне послезавтра в 14,00. Он даже решил помочь мне добраться — билет на самолет прилагался.
Я пересчитал деньги, включил ноутбук и запустил Google. Все-таки в самостоятельности есть один плюс: имея собственное, пусть и отстойное жилье, можно не прятать ноут на чердаке заброшенной кузни от вечно голодных до чужого имущества беспризорников.
Свой первый ноут я выиграл на Олимпиаде, когда мне было 9. В 11 поменял его на запчасти и собрал более продвинутый. Последующие заработал, обслуживая компютеры. Даже сейчас еще можно встретить на столбах «Скорая компьютерная помощь. Звоните…»
Но, чтобы расти в программировании, знаний выпускника Ханты-Мансийского политеха было не достаточно. Еще в восьмом классе я понял, что мой учитель со мной не справляется. Тогда я начал копаться сам, но регулярно наступал на языковые грабли. Залезь в любую прогу глубже пользователя – и бац! Даже в русской версии там все на английском. В общем, от дежурного “My name is…” пришлось перейти к более сложным вещам. Подтянув язык, я «поселился» в международных сообществах программистов, откуда и вырос мой теперешний бизнес. Сейчас я квалифицированный программист без диплома, в простонародье – хакер. Почему не работать законно? Все просто. В 2020-м государство провело еще одну реформу — ликвидировало бесплатное высшее образование.
Интернет, как обычно, тормозил. Ни в одной сетке поисковики не грузятся так медленно, как в государственной сети Минобразования. Так, есть! Пальцы забегали по клавишам на автомате, пока я просчитывал свой вояж. Оставалось только надеятся, что это не разводка и приглашение действительно не связано с моим маленьким бизнесом.

Билет в Лондон был в один конец, вылет из Москвы. На самолет до Белокаменной мне без проблем хватит. Квартиру или отель с бронировкой без кредитки найти не удалось, да Бог с ним, денег в обрез, а мне не впервой ночевать на вокзале. Можно есть только раз в день, тогда хватит на перелет обратно и все-таки обновить «железо». Если всерьез задаться целью, я мог бы съездить и вернуться через 3 дня. Работа – не волк, да и других кандидатов, кроме алкашей, у них все равно нет. В конце концов, что я теряю? Раз уж поверенный так напрягся, что даже «чистый» паспорт мне нарисовал, может, заграничные родители и наследство — реальность? Голодный ум беспризорника в первую очередь подумал о деньгах — рефлекс, и я с отвращением стряхнул с себя эту мысль. Не за деньгами я еду. Если есть завещание, возможно, я не единственный наследник. Что если в Англии у меня есть семья?
Не прошло и пяти минут с момента, как я открыл конверт, но я уже принял решение: жалкое существование в таежной глуши может подождать.

***

Симпатичная женщина средних лет, секретарь, провела меня в кабинет и усадила в глубокое кресло перед массивным дубовым столом.
В ожидании мистера Томсона я пытался представить, как пойдет наш разговор. Кое-что мне уже сообщил ассистент мистера Томсона. Завещание было составлено моей матерью больше 10 лет назад, за несколько дней до смерти — она долго болела, но как будто точно знала, когда умрет.
Она была замужем. Её муж не пережил горя и скончался вслед за ней. Я не знал, был ли это мой отец: он был иностранец, а в записке, которую оставил тот, кто подбросил меня в приют, была указана русская фамилия — её я носил по сей день.

Томсон вошел, держа в руках небольшую деревянную шкатулку.
— Добрый день, мистер Во-ро-нин. Я поверенный вашей семьи.
Я приветственно кивнул, нервно вытирая ладони о брюки, не зная, куда их пристроить.
Между тем адвокат продолжал:
— Меня зовут Питер Томсон. Зовите меня Питер, если вам так будет удобно. У вас красивое имя, А-н-д-р-э-й. – Он произнес мое имя по буквам, коверкая, как и фамилию. — Могу я называть вас Эндрю?
Я снова кивнул, соглашаясь. В этом роскошном кабинете я чувствовал себя неловко и боялся открыть рот, дабы не удивить юриста своим «превосходным» произношением. Моего английского хватало, чтобы примерно понимать, о чем он говорит, но все же мой словарный запас был заточен на общение в нете, с грамотной литературной речью у меня было туговато.
Адвокат размеренно прошелся по комнате и сел за стол напротив меня.
— Перед оглашением завещания ваша мать просила передать вам это, здесь некоторые личные вещи, — он протянул мне шкатулку. – Простите, что не подумал озаботиться переводчиком.
Говорил мистер Томсон очень медленно, похоже заметил мои трудности восприятия.
— Все Ок, — промямлил я.
— Я очень сожалею о вашей утрате. – Томсон вздохнул, переводя дыхание. — Скажите мне, когда будете готовы.
Он склонил голову, опустил взгляд на дорогую столешницу, положил перед собой тонкую кожаную папку, накрыв её своими пухлыми ладонями, и застыл в этой позе.
Моя мать была мертва, и я был на оглащении завещания один, значит, я был единственным наследником. То есть, скорее всего, родственников у меня не было. Надежда обрести семью рассыпалась, словно карточный домик. Я должен был ощутить разочарование, но в моем сердце и мыслях была лишь звенящая пустота. Я устало прикрыл глаза — сказывались последствия многочасового перелета — и открыл шкатулку.
С черно-белой фотографии, оставленной сверху, на меня смотрела хрупкая блондинка. Сколько бы ей не было, любой мужчина на моем месте без сомнения назвал бы её красивой. Мне трудно было определить возраст: ей могло быть и семнадцать, и двадцать пять, и сорок – черно-белый снимок тщательно скрывал выдающие возраст детали. На белой коже не было ни единой морщинки, её взгляд был умиротворенным, но огромные глаза на безупречном лице, казалось, принадлежали кому-то другому. Они были гораздо старше, отчего лицо выглядело не по годам мудрым и немного отрешенным. На фотографии не было даты или какой-либо другой подписи, я мог только предположить, что это, должно быть, моя мать.
Её обнимал стройный черноволосый мужчина с бледной кожей и черными, как смоль, глазами. Так же, как и женщина на фото, это был человек без возраста. Казалось, время не властно над его внешностью. Женщина на моем месте сказала бы «красотой». В нем сочетались черты античных богов, средневековых рыцарей и современных киногероев. Не знаю, как описать менее высокопарно. Он так и стоял радом с ней, как киногерой – плечо вперед, грудь напряжена, взгляд из под лобья в поисках невидимой угрозы. Одна рука едва каснулась её плеча, другая легла на бедро, так что мужчина буквально укрыл её собой, пытаясь сберечь от какой-то опасности. Его образ был наполнен необъяснимой силой, как хищник, пойманный на стоп-кадре в момент, когда готов броситься. Её рука застыла, поглаживая его локоть – и это легкое движение, казалось, только и удерживало его в покое. Они без сомнения были целым, уж точно парой, если не семьей, хотя, врядли это был мой отец – мы совершенно не были похожи.
На дне коробки остался лишь странный бархатный мешочек, но, присмотревшись внимательно, я заметил еще кое-что — сливаясь с подкладкой, в прозрачной папке на дне шкатулки желтела бумага. Из мешочка на стол выпал ржавый ключ с замысловатым вензелем на кольце. Я видел такие только в кино, сейчас такую конструкцию замков уже не использовали. Лишь рассмотрев ключ, я распознал в затертом листе документ. Вчитавшись, я таки сумел разобрать, что у меня в руках купчая на дом. Именно купчая – бумага казалась на столько старой, что я не мог подобрать другое слово.
Адвокат тихонько шаркнул ногой под столом и тем самым напомнил мне о своем присутствии.
Я неторопливо сложил все содержимое шкатулки обратно и поднял взгляд на поверенного.
— Я готов.
Пухлые ладони освободили папку и извлекли из неё белоснежные листы, исполосованные машинописным шрифтом. Питер Томсон оценивающе взглянул на меня и начал читать.

Первые слова были знакомы: стандартное начало завещания, которое сценаристы любят вставлять в фильмы, если действие включает оглашение чьей-либо воли. Я узнал, что моя мать была в здравом уме и трезвой памяти, узнал дату, когда она пожелала изложить свою последнюю волю, а также имя невольного свидетеля её последних дней – врача, находившегося с ней в этот момент.
Мистер Томсон еще раз пристально посмотрел на меня и перешел к основной части. Он читал медленно, но слова плохо доходили до меня. Мое сознание не могло охватить весь этот список: дом в Лондоне, поместье в Ирландии, доходный дом в Нью Йорке и ранчо в округе Мэрион, Флорида…

…. поместье в Бразилии, вилла в Египте, еще дома в таких частях света, о которых я даже не слышал, кажется, где-то у меня теперь была яхта…

Я качал головой, не веря своим ушам.

… пакет активов в управлении каких-то инвестиционных компаний, счета в британских, японских и американских банках, целевой счет на обучение в колледже….

Когда адвокат остановился, я не сразу понял, что список кончился. Застыв в кресле, я смотрел перед собой, пытаясь переварить услышанное. Все это казалось волшебным сном, но где-то в дальнем уголке сознания противный голосок шептал – разводка.
— Эндрю? – Томсон тихо позвал меня, проверяя мое состояние.
— Я в порядке, — машинально ответил я, — просто… все так неожиданно.
— Я понимаю. Возможно, это не самое лучшее утешение, ведь вы уже не сможете увидеть свою семью, но я уверен, что ваша жизнь теперь кардинально изменится — в лучшую сторону.
Лицо поверенного на секунду осветила плутовская улыбка, погасшая, как догоревшая спичка.
Не покидая кресла, я утвердительно кивнул несколько раз, укладывая себе в голову его слова.
— Могу ли я поинтересоваться, каковы ваши планы?
Меня стал раздражать этот участливый тон и скорбное лицо — мы, дети улицы, жалости не выносим. Всего за час из сироты-заморыша я превратился в важную персону, и мой критический ум не мог поверить в такое везение. Томсон чувствовал, что мне не комфортно, и это, похоже, забавляло его. Мне было не смешно. Захотелось свалить из этого роскошного офиса на все четыре стороны.
— Если честно, я не знаю, что делать дальше. Сейчас мне хотелось бы побыть на едине, если можно.
Да, я старался быть вежливым.
— Мой водитель отвезет вас домой. – Видимо, недоумение на моем лице позабавило Томсона еще больше. — У вас ведь дом в Лондоне, — вкрадчиво напомнил мне он с еле заметной улыбкой.

— Я уже начал оформлять ваше вступление в наследство. Вам не о чем волноваться. Услуга уже оплачена, хотя вы и так могли бы себе это позволить.
Улыбка поверенного стала еще шире.
— Пока я успел переоформить только один счет. Я надеялся успеть к вашему приезду и вот…. — Тон его теперь напрочь был лишен скорби. В быту толстяк Томсон, скорее всего, был жизнерадостный плут. Смотреть, как он из кожи вон лезет, чтобы казаться сочувствующим, изучая меня, как обезьянку из зоопарка, было забавно.
Он протянул мне пластиковую карту Сити банка. Я молча взял её.
— Я надеюсь, вы и впредь будете обращаться ко мне за помощью. – Вдруг Томсон улыбнулся как-то смущенно. – Не стану скрывать, для любого поверенного вы теперь очень привлекательный клиент.
Он протянул мне руку улыбаясь. Я пожал её молча и с каменным лицом. Пусть, гад, теперь сам почувствует себя неловко. Я злился и не мог понять, за что.
Томсон хотел сказать что-то еще и осекся. Настал момент, когда встречу можно было назвать законченной, но я не мог уйти, не задав этот вопрос:

— Где похоронена моя мать?
Поверенный замялся, на его лице отразилось легкое замешательство, и глаза опустились в пол.
— Я… не знаю…
— Понятно.
— Но… – Глаза вернулись и встретили мой взгляд. – Я подниму документы и сообщу вам, думаю, даже сегодня.
— Хорошо.

В комнате повисло неловкое молчание. Поверенный выдохнул с облегчением, когда в дверь вдруг постучали. На пороге появился седой мужчина в костюме, высокий и худой, как щепка, отчего костюм на нем висел мешком.
— Входи, Малколм. Отвезешь мистера Воронина, куда он пожелает.
Водитель, значит. Малколм кивнул Томсону и так и застыл с опущенной головой, неуклюже спрятав голову в плечи. Интересно, это рост или необходимость демонстрировать уважение коротышке Томсону заставляла его так сутулится?
— Всего хорошего, Эндрю. – Томсон протянул мне пухлую ладонь.
Я захлопнул шкатулку, взял её под мышку и пожал предложенную руку.
— Благодарю вас, мистер Томсон.
— Сэр, прошу, — Малколм открыл дверь подобно швейцару из дорогого ресторана. Я словно попал в американский сериал из 90-х — такой жест я видел только в кино.
Мы вышли на улицу. У подъезда стоял Mercedes S-класса последней модели. Малколм предупредительно открыл мне дверцу и склонился в полупоклоне, приложив руку к груди. Скорее всего, он просто придерживал отвисшие полы пиджака, чтобы галстук не выбился наружу, но жест получился раболепнее некуда. Ох и подлиза этот шоферюга!
Я не смог сдержать улыбку. Из грязи в князи. Несмотря на шок от неожиданного обретения матери, я всё же смог классифицировать ситуацию как комичную.
— Куда последуем? – Бесстрастно произнес мой лакей.
— Вот, — я протянул ему ветхую купчую.
Он кивнул и утопил кнопку запуска двигателя.
Всю дорогу к дому я проспал — сказывались перенесенное нервное напряжение и разница во времени). Мы довольно далеко отъехали от Лондона, оживленный пригород сменился одинокими фермами, однообразными пастбищами и полями. Когда машина остановилась у заросшей кустарником ржавой изгороди очередного уединенного сельского поместья, я не сразу понял, что мы прияхали, но успел выбраться из машины, не дожидаясь, пока мой лакей откроет дверь. Кажется, Малколм на меня обиделся, ну и Бог с ним.
То, что в документе значилось домом, по русским меркам оказалось скорее… особняком. От ворот меж деревьями и давно нестриженным кустарником тянулась гравийная дорога к двухэтажному, выложенному из грубо тесанного камня, дому со ставнями и огромным дымоходом. Заросшие травой тропинки вились по обе стороны крыльца, скрваясь за домом в зарослях, некогда бывших садом. Скорее всего, дальше было что-то еще, но с дороги было не разглядеть за деревьями.
Исследуя массивную кованную ограду, я сразу же забыл о Малколме и вздрогнул от неожиданности, когда нечаянно наткнулся на него взглядом – водитель так и не двирулся с места.
— Я что-нибудь должен? – Неуверенно спросил я, мысленно пересчитывая остаток денежных средств в кармане.
— Я жду ваших дальнейших указаний, – пояснил водитель, пряча снисходительную улыбку. Похоже, до него только сейчас дошло, что мне неловко.
— Мне ничего не нужно, — пожал я плечами.
— Значит, я свободен? – Уточнил Малколм, видимо, не решаясь бросить меня одного в этой глуши.
— Да, спасибо. – Я кивнул.
— Вы уверенны, сэр?
— Абсолютно. – Глупо, конечно, но сердце вдруг заполнила такая дикая потребность в одиночестве, что мне и в голову не пришло подумать, что делать без машины, если ржавые ворота не откроются.
— До свиданья, сэр. – «До свиданья» прозвучало как «ну как знаете».
— До свиданья.
Малколм поклонился мне в ответ и медленно направился к машине.

Дождавшись, когда автомобиль скроется из виду, я двинулся к дому. Хотя ключ был покрыт ржавчиной, я легко открыл ворота и пошел, прислушиваясь к тишине загородного дома. Прибитый инеем гравий поскрипывал почти как тюменский снег на морозе.

На улице смеркалось, и в доме не видно было света. Должно быть, никого.
Массивная дверь со скрипом отворилась. В холле пахло сыростью и пылью. Я нащупал выключатель и зажег свет.
Дом встретил меня пустотой и холодом, хотя что-то в нем все же напоминало о былом уюте. Сейчас было видно, что он давно нежилой: толстый слой пыли скрывал истинный цвет половиц, только по звуку шагов можно было догадаться, что под ногами дерево. Мебель была затянута белыми чехлами – так поступают заботливые хозяева, когда на долго покидают свое жилище. На светильниках и оконных занавесках были следы полупрозрачной паутины. Стекла были мутными и еле пропускали свет. Удивительно, что электричество работало исправно.
Бросив беглый взгля на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, я прошел в гостиную.
Здесь было меньше пыли. Большое окно во всю стену выходило на сад. В стене напротив окна был выложен камин, серая от пыли медвежья шкура, видимо, забытая здесь хозяевами при отъезде, была небрежно брошена перед ним между двумя массивными креслами. Основную часть комнаты составляли высокие полки, уставленные книгами. Обеденный стол у окна был необычайно мал для гостиной.
Темное нелакированное дерево столешницы было покрыто толстым слоем пыли, но следующий предмет, попавший в поле моего зрения, заставил мой блуждающий взгляд остановиться. Массивная тетрадь в винтажной кожаной обложке, казалось, была забыта хозяевами в спешке на краю стола, если бы не странная деталь — на ней совсем не было пыли. Она словно была оставлена здесь несколько часов или максимум дней назад. Я прислушался к мертвой тишине заброшенного дома, но не уловил ни единого звука. От мысли, что кто-то незнакомый, о ком меня не предупредили, был здесь, неприятный холодок пробежал по телу, но на полу не было других следов, кроме моих. Странно…
Я открыл тетрадь, стараясь не сдвинуть её с места, на выбранной наугад странице.
Пожелтевшие листы были исписанны по-русски. Изящный почерк, то размашистый и беспокойный, то аккуратно выведенный, очевидно принадлежал женщине. Даты на полях не оставляли сомнений — я держал в руках дневник – возможно, дневник моей матери. Но кто мог его оставить?
Я машинально отметил дату первой записи – 17 декабря 2004 года, потом закрыл тетрадь и отложил в сторону.
Выудив из внутреннего кармана куртки письмо от поверенного, я направился к старинному дисковому телефону на тумбочке у входа в гостиную. Как ни странно, он оказался в рабочем состоянии. Я с первой попытки набрал нужный номер, удивляясь расточительности Европы – у нас бы уже давно и телефон и свет выключили. Хотя, возможно, Томсон восстановил все к моему приезду.
— Мистер Томсон, это Эндрю Воронин. – Я сам изменил свое имя, чтобы поверенному было легче.
— Рад вас слышать, Эндрю. У вас все в порядке? – В голосе ничего, кроме вежливости, отточенной годами юридической практики.
— Да, спасибо. Я только хотел спросить – вы ничего не забыли передать мне?
Ответом мне была минутная пауза.
— Н-нет, — наконец пробормотал адвокат растерянно.
— Вы уверенны?
— Согласно описи, ваша мать оставила у меня только шкатулку и завещание. Больше ничего. Плюс я переоформил на вас один из счетов.
— Возможно, она просила оставить в доме что-нибудь?
— Я точно уверен, что это все. – Теперь его голос был полон достоинства. – Скажите, вы что-то конкретное имеете в виду?
— Я, кажется, нашел в доме дневник. Похоже, его недавно привезли сюда.
— Это маловероятно. Последний раз я был в Гайд Парке год назад, демонстрировал имущество страховому агенту для продления страховки. Если вам кажется, что в доме кто-то был, советую вам немедленно вызвать полицию.
— Да, вы правы. Извините за беспокойство. — Я ответил машинально, еще усерднее прислушиваясь к тишине дома. Не помню, откуда, но я знал: Гайд Парк – в Лондоне, кажется, престижный район. Это место ничего общего с Гайд Парком не имело.
— Хотите, чтобы я вызвал полицию? – Спросил Томсон, видимо, обеспокоенный моим молчанием на линии.
— Нет, спасибо. — Я несколько замешкался, прикидывая, стоит ли хоть одну живую душу предупредить, что я здесь. Очевидно, Томсон не потрудился узнать у шофера, где тот меня оставил, и он ничего не знал об оставленном мне в наследство загородном доме, моя мать не включила его в завещание. Именно поэтому я решил все же оставить Томсона в неведении. – Я сам. До свиданья.
— До свиданья, сэр. – Поверенный не стал спорить и отключился.
Что ж, первым делом осмотрим дом.
Я медленно прошел по первому этажу. Большая кухня, обставленная скромной деревянной мебелью, была затянута желтой упаковочной бумагой, все приборы отключены, скороводки и кастрюли, развешенные над плитой, когда-то были начищены до блеска, а сейчас припали седой пылью. Кладовая оказалась практически пустой – лишь в углу были аккуратно сложены поржавевшие садовые инструменты.
Скрипучая лестница привела меня на второй этаж: спальни, холодные и пустые, встрели меня закрытыми рассохшимися дверьми и плотно задернутыми бархатными портьерами на окнах. В огромном встроенном в стену шкафу я не нашел ничего, кроме отсыревших постельных принадлежностей. Туалетный столик с высоким мутным зеркалом-трюмо также был пуст. Задержавшись у окна спальни, выходящей на заброшенный сад, я медленно спустился в гостиную.
Странное чувство не покидало меня. Дом определенно очень давно был необитаем, но не это было странным. Я не сразу понял, что в этом доме было неправильным: в нем не было ничего личного, никаких семейных портретов и фотографий на стенах, старой посуды и банок для консервации в кладовой или старомодной одежды в шкафу.
Те редкие вещи, на которых останавливался взгляд, свидетельствовали о том, что даже при жизни хозяева не задерживались здесь надолго.
Однако в доме все же были полезные вещи — у камина я обнаружил сложенные сухие поленья.
Я развел огонь, включил светильник над каминной плитой и ждал, молча глядя на огонь, пока комната постепенно наполнялась теплом. Алый закат рассек небо, затянутое тучами, кровавой раной, и солнце закатилось за горизонт.
Наконец, я всерьез задумался над тем, что со мной сегодня произошло. В первую минуту неожиданное богатство меня обрадовало, но сейчас я не чувствовал ничего, кроме равнодушия.
Отсутствие родственников на оглашении завещания саднило в сердце привычной болью одиночества.
Необычным образом я нашел мать. Вернее, она нашла меня. Сегодня я узнал лишь имя, но оно не говорило мне ничего. Я не мог сказать, знала ли она о моем существовании. Наблюдала ли она за мной всю мою жизнь или нашла меня незадолго до смерти? Бросила ли она меня по доброй воле или была вынуждена обстоятельствами?
Она ли оставила мне дневник? Хотела ли, чтобы я узнал о её жизни? Знала ли она хоть что-нибудь о моей?
Я не стал спрашивать поверенного, откуда взялся мой английский паспорт. Просто не нашел слов, хотя вопрос был и важен, и интересен. Возможно, ответ сможет дать дневник или этот дом…
Сегодня я понял одно: моя мать думала обо мне. И был только один способ получить ответ на все вопросы. Мой взгляд упал на тетрадь в черной коже. Когда солнце совсем скрылось за горизонтом, я открыл её на том месте, где остановился несколько часов назад – 17 декабря 2004 года.