Я приехала в институт рано и в дурном настроении. Моя привычная реакция на поездки в общественном транспорте. Он меня раздражает.
В обычно переполненной студентами кофейне еще можно было найти место, а кофейный аппарат только 2 минуты назад выдал первую за сегодняшний день порцию кофе. Устроившись за стойкой, я без стеснения разглядывала рельефный пресс нового бармена. Лицо у парня было скучным, но красивое тело под обтягивающей футболкой это компенсировало, соблазняло протянуть руку – просто потрогать. От этой мимолетной фантазии я повеселела: представила его лицо, если бы я вдруг потянулась через стойку и дотронулась. Нет, обычно я не лапаю мужчин, это, скорее в духе моей лучшей подруги, а мне сегодня просто грустно.
Сегодня был последний день зимней зачетной недели. С понедельника меня ожидали Рождественские каникулы, веселое время для студентов, но не в моем случае.
Другие представители «золотой молодежи» к моему удивлению тоже были здесь. В основном бездельники с толстыми кошельками, для которых будущее было уже определено и престижный ВУЗ был еще одним местом, где можно потусить с себе подобными. Ирония в том, что и я, дочь отставного русского военного, теперь тоже входила в их число.
Я лениво оглядела присутствующих: Крис Флетчер, Пэйтон Монро и Майкл Стентон, провалившие вчера «экономикс», первая леди института и невеста Флетчера Эшли Адамс, её кузен Тони и его подружка Мэри – «сливки» экономического факультета.
Все они плотным кольцом окружили Айка Клири, «первого парня» факультета менеджмента и эксперта по тусовкам, непонятным образом продравшего глаза в такую рань. Айк, похоже, рассказывал очередную историю о своих похождениях. Видимо, эту ночь они резвились не вместе. Несмотря на ранний час, Тони, Майкл и Пэйтон украдкой потягивали пиво, спрятанное в бумажных пакетах из магазина спиртного – то ли боролись с похмельем, то ли пытались догнаться.

Симпатичный парень за стойкой подал мне чай в пакетике, и я еще раз пожалела, что Итан уволился. Придется теперь с этим договариваться, чтобы готовил мне заварной. Эх! Бутерброд с маслом бы еще! За 10 лет в Америке я так и не привыкла к американской кухне. Завтракать кофе с тостами или яичницей с беконом – фу!

До меня несколько раз донеслось слово «выигрыш», и я уж подумала, что золотая молодежь опять издевается над Мэри. Она единственная в компании не принадлежала к высшему сословию. Её отец был строителем, а мать преподавателем в младшей школе, пока не выиграли боснословную сумму в лотерею. Только благодаря этому чуду Мэри смогла позволить себе колледж, а тем более МИТ. Хотя формально она теперь происходила из семьи миллионеров, история происхождения их капитала вызывала насмешки у её друзей.

Девушка осталась спокойной — очевидно, слова Айка не имели к ней отношения.
Перехватив мой заинтересованный взгляд, Флетчер подмигнул мне, но тут же покосился на Эшли. К счастью для Криса, «королева красоты» не заметила маневра своего парня. Это была типичная пара из моего сословия. Обрученные родителями в интересах бизнеса, они играли роли жениха и невесты с мастерством оскароностных актеров, время от времени отдыхая от спектакля на стороне.

Я отвела взгляд и тут же встретилась глазами с Айком. Меня поймали споличным. «Первый парень» осекся, самоуверенная физиономия распылась в похабной улыбке, и вся его аудитория обернулась в мою сторону.

— «Ваше здоровье!» — Я подняла чашку, подобно бокалу, и пригубила горячий напиток, не отводя взгляд от похотливых глаз Айка. Мужская половина в полном составе подняла пакеты с пивом в ответ, и потерявший бдительность Флетчер не ушел от заслуженной кары: Эшли тут же отвесила ему оплеуху.

Я до конца не понимала, почему вызываю у мужчин столь бурные эмоции. Нет, себе я нравилась и многие считали меня красивой. Но мое фото никогда не поместили бы на обложку глянцевого журнала. Я скорее назвала бы свою внешность… странной.
Моя мама была в прямом смысле бесцветной женщиной – соломенные волосы, белая кожа, светлые полупрозрачные голубые глаза. Она была безликой. Если бы не косметика и стройная фигура, вряд ли мужчины замечали бы её.
Папа же напротив был очень красив – темно-русые кудри, посеребренные ранней сединой на висках, глубокие светло-карие, почти медовые, глаза, обрамленные невероятно длинными ресницами, мужественные широкие скулы и греческий профиль делали его похожим на античного бога. Я могла бы назвать его идеалом мужской красоты, если бы не недостаток роста и красная сетка мелких полопавшихся сосудов, стянувшая когда-то идеальное лицо, — последствия злоупотребления алкоголем.
Я была неожиданной смесью своих родителей, в большей степени все же похожей на мать. От неё мне досталась белоснежная кожа с голубым отливом и светлые волосы цвета полуденного солнца, с широкими локонами на концах – слабая попытка папиных ген дать о себе знать. Я была такой же худощавой и до четырнадцати лет и вовсе напоминала мальчишку. Мое лицо было таким же бледным и обделенным румянцем, мои губы, цвета молочного шоколада, едва выделялись на матовом лице. Неожиданным контрастом к этому на моем лице обозначились темно-каштановые папины брови и пушистые черные как смоль ресницы, на столько длинные, что их тени оставляли круги под глазами. Глаза мне достались, по видимому, от предыдущего поколения, а, может быть, это голубой лед материнских глаз растаял в горячем меду отцовских? Огромные, серые, как гранит. Но именно они заставляли мое лицо светиться, словно в них застыло далекое «северное сияние». Холодный свет глаз на пол лица, сливаясь с тенью от ресниц, делал меня похожей на персонажей готических картин, так что в школе меня не редко заставляли умыться, хотя на мне совсем не было косметики.
Вдобавок ко всему, по русским меркам я была просто скелетом – вес в 43 килограмма для моего возраста и роста врачи на обоих континентах называли дистрофией. «Голубая кровь» — шутил обо меня отец из-за бледности и «синяков» под глазами.
Здесь же властвовала мода на длинноногих худых блондинок. Хотя я не была высокой, остановившись на росте папы в 165 сантиметров, ноги начинались у меня от ушей. И я должна была сказать маме спасибо за её «генетическое наследство» — удивительно, но при малом весе и худобе к двадцати годам мое тело приобрело весьма выразительные женские формы, близкие к идеальной пропорции.
В общем, природа наградила меня тем, к чему отчаянно стремились мои американские сверстницы, изнуряя свои тела диетами и тренажерными залами, и выкрашивая волосы в белый цвет. Единственным моим недостатком с точки зрения американских идеалов красоты было полнейшее отсутствие загара. Это никак нельзя было исправить ни солярием, ни ярким солнцем – даже от ударной дозы ультрафиолета моя кожа лишь покрывалась волдырями и шелушилась, так и не изменив цвет. Это немного утешало женскую половину моей группы. Могу только представить, как бы они обрадовались, если бы увидели шрамы.

Ожоги, полученные в детстве, на запястьях и локтевых сгибах превратились в едва заметные белесые отметены. А вот шее и спине серьезно досталось: некогда бордовые бугристые рубцы в школьные годы побледнели до нежно розового и спускались от ключицы к лопатке, но никак не хотели исчезать со временем. Впрочем, практика показывала, что мужчины смотрят на шрамы всего несколько секунд, а потом переводят взгляды на места гораздо интересней. Так что мелкие недостатки не вызывали у меня комплексов. Редкий пример девушки, довольной своей внешностью.

Мои родители были странной парой. Я никогда не понимала, что свело и удержало столь разных людей вместе. Избалованная генеральнская дочка, москвичка, воспитанная в роскоши, и провинциальный боевой офицер…
Будучи безликой на фоне папы, моя мать была расчетливой, эгоистичной и черствой женщиной с железной волей и необъяснимым талантом подчинять себе людей. Как-то у неё так выходило, что никто не мог сказать ей «нет», словно ей невозможно было сопротивляться. Возможно, благодаря этому в нашей обреченной на бедность семье военного всегда был достаток. Ни я, ни папа не понимали, как она получала все необходимые для обустроенного быта вещи. Власть – единственное, что она ценила выше денег и материальных благ. Генеральское воспитание, наверное.

Папа же, напротив, был очень мягким человеком, редким сочетанием физической и душевной красоты. Он всегда чувствовал чужие беды острее собственных, был готов отдать миру больше, чем «последнюю рубаху». Возможно, за это моя прагматичная мать, в конце концов, возненавидела его. Сейчас мне казалось невозможным, что когда-то она бросила ради него семью и учебу в Москве.
Мое сходство с матерью, к счатью, ограничивалось лишь внешними данными. По крайней мере, я очень надеялась, что её моральные «достоинства» не проявятся в моем характере.

Я не тосковала по родине. Мой отец был военным со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мы постоянно переезжали, исколесив сотни тысяч километров. Мое детство пролетело в похожих друг на друга военных городках. Так что у меня не было привязанности к какому-то определенному месту на карте, как и не было настоящих друзей, по которым стоило скучать. Последним моим домом в России был крошечный поселок в Тюмени. Там моя жизнь изменилась: мама встретила Гарри и приняла решение уехать в Америку.
Вот уже 10 лет мой дом был здесь. А прямо здесь, за столиком напротив, сидели отпрыски моего нового сословия.

— Не присоединишься к нам? – Прямо перед моим лицом возникла улыбающаяся физиономия Айка.
Если лица мужчин за столом были полны энтузиазма, то хорошенькое личико Эшли скривилось от недовольства. Мэри скопировала её «маску презрения», по обыкновению повторяя все за «первой леди». Обычно я старалась избегать компании Айка, его пошлые шутки портили мне настроение, но…
— Почему бы нет? – Согласилась я на зло «королеве».
Эшли с детства была в центре внимания, пожалуй, больше, чем кто-либо из этой звездной компании. Она была коренной обитательницей Новой Англии, её прародители строили этот город. Теперь её семья владела большой частью престижной недвижимости и голосов в городском совете, а каждое событие в их семье освещалось местной прессой. Как и я, она была блондинкой только с голубыми глазами и на 2 головы выше меня, с явно модельной внешностью. То, что я училась лучше неё, хотя английский не был мой родной язык, расстраивало её гораздо меньше, чем факт, что я могла поддержать беседу с любым из её фаворитов. А их внимание ко мне и вовсе приводило «королеву красоты» в бешенство.
Впрочем, она была не единственной девушкой, не вошедшей в мой фан-клуб. Красотки экономического и юридического факультета были слишком гламурными и распущенными. Девченки с технических специальностей – слишком скромными и скучными. Я же в эту классификацию просто не вписывалась.
В технике я разбиралась лучше, чем в дизайнерах и драгоценностях; на вечеринках предпочитала коньяк, не Мартини; с первыми красавцами института не путалась; считалась дочерью миллионера, но подрабатывала в фирме по обслуживанию компьютеров… Достаточно грехов, чтобы быть преданной анафеме светскими львицами.
Образованные умницы инкриминировали мне другой список провинностей. Мое отвращение к общежитию было расценено ботанами, в большинестве своем там живущими, как личное оскорбление. Спортивная машина их откровенно раздражала – они ведь не могли себе позволить транспорт дороже велосипеда. Добавьте еще возможность бывать на разгульных вечеринках элиты. Все это плюс внимание Айка, наверное, и возвело меня в ранг «мажора». Светлые умы института считали меня богатой и избалованной охотницей до развлечений и мальчиков. Не объяснишь же им, что машина собрана собственноручно, дом за пределами студенческого городка заработан, пусть и не совсем честно, а назойливое внимание Айка и других мачо – результат моей маленькой глупости.

В общем, с женской половиной у меня не складывалось. За 10 лет в Америке я успела завести всего двух подруг, одна из которых уже 4 года была счастлива замужем в другом конце США, а вторая вот-вот должна была покинуть Бостон в поисках счастья рок-музыканта. Сара и Линда – полная противоположность друг другу.

С машиной у меня сейчас тоже не складывалось, но этот факт, в отличии от предыдущего, действительно меня расстраивал.
Не зря я предпочитала ночные улицы города профессиональному треку. На закрытии сезона в Лоудоне я налетела на масло и вылетела в отбойник. Приключение обошлось в довольно крупную сумму материального ущерба мне и физического ущерба автомобилю. И, что самое обидное, из-за отсутствия нужной суммы денег ремонт затянулся катастрофически. В самое холодное время года мне пришлось переключиться в режим «пешеход».
Сегодня, как и уже 1.5 месяца до этого, я проклинала общественный транспорт и напряженно думала, где достать денег.
— Что скажете? – Айк придвинул мне стул и плюхнулся на свое место, оглядев присутствующих. Видимо, он задал компании какой-то вопрос до того, как пригласить меня за столик, и теперь ожидал ответа.
— По-моему, ты псих, Айк. – Фыркнула Эшли. – Какой в этом смысл, если тебе уже 21?! Хочешь играть, езжай в Атлантик-Сити или Вегас и играй легально. Зачем ехать в какой-то гадюшник?
— Угу, — одобряюще кивнул Тони.
— Именно в этом смысл, мисс снобизм! – Айк ткнул указательным пальцем в грудь Эшли и переключился на парней. – Кто-нибудь бывал на такой тусовке? Травка, девочки, выпивка и шальные деньги …Где еще можно так оттянуться?!
— Подумай, что будет, если тебя там застукают. Что если нагрянет полиция? – Напирала Эшли.
— Кто не рискует, тот не выигрывает. – Отмахнулся Айк.
— Я против. — Эшли многозначительно посмотрела на Тони и Криса.
— Трусы. – Айк даже не взглянул на друзей, уверенный, что парни не пойдут против сестры и невесты.
— Ну а ты? – Он панибратски положил руку мне на плечо.
Эшли демонтсративно бросила на стол чаевые и встала.
— Айк предлагает поехать в подпольный игорный дом в Нью-Йорке, — наконец, Пэйтон Монро пояснил мне, что происходит.
— Что скажешь? – Хитро улыбнулся Айк. Его лукавый взгляд был полон уверенности, что я не откажу. Все знали, что я участвую в уличных гонках на деньги, такое предприятие вполне соответствовало моей репутации.
Вся компания испытывающе смотрела на меня.
— Мне сейчас нечего проигрывать. – Честно ответила я, проклиная опрометчивое желание позлить «королеву» института.
— Придумай отмазку по-лучше. – Съязвила Эшли, передумав уходить, но я пропустила колкость мимо ушей.

Бегающие глазки Айка укрепили мои подозрения. Он был не самым богатым в этой компании, но имел склонность к азартным играм. И, на сколько я слышала, хорошим игроком не был. Была только одна причина, почему он так настойчиво тащил с собой друзей. Айк пытался представить ситуацию так, будто не хочет ехать один, но я была уверенна, что это ложь. Он уже бывал в подобных местах, и, скорее всего, был и в Нью-Йорке. Возможно, проигрался и обещал привезти с собой богатеньких «лохов» в обмен на закрытие долга. Это было наиболее вероятное объяснение. Хотя, может, его просто уже выбросили из всех подобных мест в Бостоне…

Уверенный, что с моей помощью спровоцирует компанию на рискованный поступок, Айк откровенно растерялся. Мне даже стало жаль его, но я не собиралась утирать ему сопли.
Воспользовавшись паузой, я набросила куртку и вытащила из кармана мелочь на чай. Мне больше нечего было делать в этой компании.
— Спасибо за приглашение, — я бросила Айку ради приличия.
— Ты же Торнпул! Не смеши! – Опомнился он, когда я уже была у выхода.
— Сапожник без сапог. – Язвительно пропела Эшли мне в след.
— Трусиха. – Вынес вердикт Пэйтон, но я шагнула за порог с непроницаемым лицом.

Улица встретила меня пронизывающим ветром с белыми хлопьями снега. Я старалась думать, что именно поэтому, а не из-за слов Эшли, на глазах выступили слезы. Как не обидно было признать, «королева красоты» была права. Задетая за живое, я пнула ногой заледенелую снежную глыбу, залетевшую на тротуар с дороги, подтянула джинсы, чтобы не отморозить зад, и плотнее закуталась в пуховик. Футболка с принтом «бедный студент» под ним как нельзя лучше отражала и мое состояние, и настроение.

Моя мать вышла замуж за очень состоятельного человека. Теперь я носила его фамилию и значилась в очередь на наследство, но это не делало меня счастливой.
Мать никогда не проявляла глубоких родительских чувств, забота обо мне была для неё скорее неприятной обязанностью. Мне иногда казалось, что она не оставила меня в России только чтобы причинить боль отцу. Ей не было дела до моих интересов, но у неё было четкое представление о том, каким должно быть мое настоящее и будущее. Теперь я была Торнпул и должна была «соответствовать». Так что мои отношения с матерью напоминали договор страны третьего мира с Международным валютным фондом: хочешь денег – выполняй поставленные условия.
Шесть лет моя жизнь была подчинена «придворному этикету»: я была приветлива с семьей Гарри, с отличием окончила престижную школу в Нью-Йорке, терпеливо скучала на многочисленных светских приемах и вечеринках. Я безмолвно сносила походы по фешенебельным магазинам, где моя мать одевала меня как дорогую куклу, и, стиснув зубы, принимала ухаживания отпрысков богатых и влиятельных семей, которых она регулярно поставляла ко двору.
Не поймите меня неправильно: я люблю роскошь. Но вопрос в том, как далеко можно зайти, чтобы в ней жить. В мире Гарри было слишком много чванства и фальши. Люди, его окружавшие, напоминали картинки из глянцевых журналов — яркие, но однотипные. Я не была готова потерять индивидуальность, чтобы превратиться в ходячую рекламу пресыщенности. Я сопротивлялась, пока был жив мой отец. Когда же его не стало, просто смирилась.
Он умер шесть лет назад. Мне тогда только исполнилось 16, ему было бы 47. Он и при нас пил много, но после нашего отъезда одиночество и отчаянье добили его быстрее, чем прогрессирующий алкоголизм. Мать не отпустила меня на похороны. Кто-то из соседей оказал мне неоценимую услугу – через месяц после его смерти в дом сестры Гарри в Нью-Йорке по почте пришел наш фото-архив. Всё, что осталось у меня от папы и прошлой жизни.
Моя рациональная часть не винила мать в его ранней смерти – мы сами творцы своей судьбы. Но в то же время иррациональная составляющая моего «я» люто ненавидела её холодное безразличие и сытое благополучие в браке по расчету. Даже тени грусти не прозвучало в её голосе, когда она сообщила мне по телефону «твой отец вчера умер».

Это было очень странно и неправильно по всем нормам морали, но даже ребенком я не любила мать. Сколько себя помнила, единственным дорогим для меня человеком был отец. Я не хотела уезжать: я плакала, просила, умоляла, но он безропотно отдал меня ей. Хотя я злилась за это «предательство» и не общалась с ним после отъезда, сама мысль о том, что он есть, согревала меня и придавала мне силы. Сейчас я многое бы отдала за шанс просто услышать его голос и попросить прощение.
Когда его не стало, я почувствовала, что осталась одна. Я считала себя сильной, но смерть папы подкосила меня.

Шесть лет я жила по неписанным правилам верхнего Ист-Сайда и моей прагматичной матери. По окончании школы я должна была поступить в Гарвард. Моя мать спала и видела меня во главе бизнеса Гарри. Наличие у Гарри родной дочери, пусть постигающей актерское мастерство в Лос-Анжелесе и далекой от бизнеса, её не смущало.
Для меня перспектива стать бизнес-леди была смерти подобна. Я несколько раз заикалась о факультете информационных технологий в Массачусетском технологическом институте еще в школьные годы, но моя мать отказывалась это слушать. Чтобы наследница нефтяной империи просиживала жизнь за монитором в потертых джинсах? Её смех и сейчас стоял у меня в ушах.
Возможно, я бы никогда не решилась сделать то, что сделала. Но неожиданно бизнес Гарри на Аляске потребовал его присутствия, и я знала, что моя мать не отпустит его одного. К счастью, в 49-м штате не было университетов Лиги Плюща, так что она оказалась перед дилемой: контролировать мужа или меня. Я не сомневалась в её выборе.
Зная, что следить за мной она сможет лишь по телефону и электронной почте, я подделала приглашение из Гарварда, поступив в Масачусетский технологический, куда и перенаправила платеж за обучение, взломав материнский компьютер.
Какое-то время меня мучила совесть за эту аферу, но это был мой единственный шанс вернуть себе свою жизнь. К тому же, я дала себе слово вернуть ей все деньги, как только получу диплом и работу.
Кое-какую работу я, правда, уже получила, но этого хватало лишь на жилье и более-менее комфортную жизнь. К тому же, все, что получалось откладывать, снова ушло на машину.
Mitsubishi Eclipse в версии GSX 1995 года достался мне практически даром. Машина была целой, что для спорткара редкость, но с большими проблемами в двигателе и сожженным сцеплением. В общем, мизерная цена за исходник предполагала, что новому владельцу придется серьезно вложиться. Я перебирала машину практически своими руками просто по пособиям из и-нета. Но запчасти съели почти все мои заработки за первый год, да и механика пришлось найти – не все подвласно девушке чисто физически.
И вот я вернулась к тому, с чего начинала. Страховка не покрывала повреждения, вызванные автоспортом, а свободных денег на ремонт у меня не было.
Оставалось только завыть от безысходности, как вдруг это предложение. Айк, казалось, был послан мне небом. Судьба давала мне шанс, хотя скорее это были происки дьявола, чем Божье провидение, но чем больше я старалась о нем не думать, тем больше понимала, что у меня нет других вариантов решить вопрос быстро.
Я боролась с соблазном до вечера, но Дьявол оказался сильнее, и, скрестив пальцы на удачу, я набрала номер Айка.